Аудитор из Саратова ведёт учёт семьям, которые больше пяти дней не слышат своих. С тех пор как её брата Павла подняли в новой волне, этот файл стал и её собственным.
Я аудитор. Девятнадцать лет свожу отчётность и привыкла верить не эмоциям, а тому, что можно сверить с первичным документом. Поэтому вместо крика — цифра: сегодня в моём файле восемнадцать семей, которые больше пяти дней не получали ни одного звонка от своих. Неделю назад было одиннадцать. За семь дней — плюс семь. Это не паника. Это счёт, и он идёт вверх вместе с этой волной.
Моего брата Павла подняли этой же волной и перекинули к польской границе. Пишет он редко: «жив, батарея у ноля». И каждый раз, когда пауза длиннее обычного, я открываю файл — и вижу, что я в нём уже не сторонний наблюдатель, а строка номер четырнадцать.
Ещё зимой мне переслали то видео из подвала — почти неделю без воды и еды, раненые, которых так и не вывезли. Тогда я подумала: страшно, но это где-то там, не про нас. Теперь тех же ребят гонят на новое направление — и я понимаю, что видела не отдельный случай, а систему, которую просто передвинули на новую карту.
Вывезти раненого, накормить, дать пять минут связи в неделю — это самые базовые строки, которые армия обязана закрывать перед каждым бойцом. Если они не закрыты, это не судьба и не «так получилось». Это чей-то несделанный расчёт, за который платят живые люди и их матери.
Файл я буду вести дальше: дата последнего звонка, номер части, кто из чиновников что ответил и в каком кабинете. Не ради шума — просто у канцелярии память короткая, а таблица остаётся. Если ваш близкий пропал со связи, пришлите мне дату последнего звонка и номер части. Одну строку игнорировать легко. Восемнадцать — уже сложнее. Двести — не получится.
— Светлана