Семьи погибших
Двадцать пять первоклашек. И одинаковые рисунки
27 сентября 2026
Об учительнице начальных классов в Твери, чьи первоклашки рисуют пап «на границе», и о муже, поднятом в новой волне. У меня в классе двадцать пять первоклашек, и на первых уроках рисования я стала замечать одно и то же. Один рисует папу большими зелёными штрихами — это форма. Другая говорит, что папа скоро приедет, посмотрит на её оценки и всё поймёт, и заглядывает мне в глаза: соглашусь ли я. Третий рисует просто дом, без человека рядом — и молчит, потому что дома взрослые говорят вполголоса. Я и сама теперь так живу. Моего Диму подняли три недели назад — по повестке, в этой новой волне, и перекинули к польской границе, туда, куда сейчас гонят всех. С тех пор — два коротких голосовых и тишина. И я, взрослая женщина, учительница с двадцатилетним стажем, ловлю себя на том же, что мои первоклашки: держу телефон под тетрадью с планом урока и жду, что он «скоро приедет». Раньше я про такое читала и думала: это где-то там, чужая беда. Теперь это моя учительская. И, как выяснилось, не только моя: женщины пишут одно и то же. У одной молчит муж, поднятый в ту же волну. У другой — сын. У третьей пришло сухое уведомление, а дальше — пустота и вечное «ждите». Мы не просим невозможного и никаких военных тайн. Мы хотим самого простого — знать, что с теми, кого забрали буквально позавчера, и не собирать эту правду по крупицам через чужих людей и телеграм-каналы. Я не умею писать громко. Я умею то, что каждый день делаю в классе: не оставлять человека одного с его страхом, даже если он не поднимает руку. Если вашего тоже подняли в эту волну и телефон замолчал — напишите нам. Не обязательно быть сильной и не обязательно сегодня. Мы рядом. — Мария
Похоронили в августе. До сих пор не знает, где и как
27 сентября 2026
О коллеге с почты в Пскове, похоронившей сына в августе, и о том, почему матери месяцами ходят по кабинетам за одним ответом. Я не мать погибшего. У меня зять в этой волне на фронте, и когда он молчит дольше обычного, вся семья вечером сидит вокруг телефона моей дочери. Но за последние месяцы я слишком много слышала от женщин, которым уже некого ждать. Со мной за окошком двадцать восемь лет проработала одна женщина. Тихая, вежливая, всех клиентов помнила по имени. Сына хоронили в конце августа. На отпевании — правильные слова: долг, честь, воинская обязанность. Люди разошлись, и она осталась одна со своими вопросами. Позвонили из части: погиб при выполнении задачи. Где именно? Ответа нет. Когда? «Уточняется». Кто был рядом? «Информация проверяется». А за четыре дня до этого сказали, что просто нет связи. Прошёл месяц. Второй. Сначала обещали разобраться, потом — «ждите документы», теперь — «оформляется у нас в отделе кадров». Личные вещи не вернули до сих пор. И это не одна такая история — на почту ко мне приходят разные женщины, но история у них последнее время удивительно похожая. Молодые пусть спорят в интернете, кто прав и кто виноват. Я скажу проще. Если женщина похоронила сына, она не должна три месяца выпрашивать, как именно он погиб. В бумагах — фамилия, звание, номер части, дата, «погиб при выполнении боевой задачи». А мать помнит не номер части. Она помнит, каким он был в первый школьный день и какие пельмени он лепил сам, специально для неё. Если человека называют героем, уважение к нему не заканчивается на поминках. Уважение — это по-человечески поговорить с матерью, вернуть вещи, ответить на вопросы. А не прятаться за «информация уточняется». Я женщина немолодая, пустых слов не терплю. Ничего громкого не жду. Но пока это происходит рядом со мной, за соседним окошком, молчать не буду. Эту женщину одну не оставлю — и вас, если у вас то же самое, тоже. Приходите к нам, вместе легче. — Татьяна
В моём файле восемнадцать семей. Через неделю будет больше
26 сентября 2026
Аудитор из Саратова ведёт учёт семьям, которые больше пяти дней не слышат своих. С тех пор как её брата Павла подняли в новой волне, этот файл стал и её собственным. Я аудитор. Девятнадцать лет свожу отчётность и привыкла верить не эмоциям, а тому, что можно сверить с первичным документом. Поэтому вместо крика — цифра: сегодня в моём файле восемнадцать семей, которые больше пяти дней не получали ни одного звонка от своих. Неделю назад было одиннадцать. За семь дней — плюс семь. Это не паника. Это счёт, и он идёт вверх вместе с этой волной. Моего брата Павла подняли этой же волной и перекинули к польской границе. Пишет он редко: «жив, батарея у ноля». И каждый раз, когда пауза длиннее обычного, я открываю файл — и вижу, что я в нём уже не сторонний наблюдатель, а строка номер четырнадцать. Ещё зимой мне переслали то видео из подвала — почти неделю без воды и еды, раненые, которых так и не вывезли. Тогда я подумала: страшно, но это где-то там, не про нас. Теперь тех же ребят гонят на новое направление — и я понимаю, что видела не отдельный случай, а систему, которую просто передвинули на новую карту. Вывезти раненого, накормить, дать пять минут связи в неделю — это самые базовые строки, которые армия обязана закрывать перед каждым бойцом. Если они не закрыты, это не судьба и не «так получилось». Это чей-то несделанный расчёт, за который платят живые люди и их матери. Файл я буду вести дальше: дата последнего звонка, номер части, кто из чиновников что ответил и в каком кабинете. Не ради шума — просто у канцелярии память короткая, а таблица остаётся. Если ваш близкий пропал со связи, пришлите мне дату последнего звонка и номер части. Одну строку игнорировать легко. Восемнадцать — уже сложнее. Двести — не получится. — Светлана
Герои на плакатах, забытые в окопах
26 сентября 2026
Обмороженные ноги, разворованная форма и неделя в подвале без воды. Почему о реальных проблемах наших военных молчат — и почему молчать мы больше не будем. Меня зовут Ирина. Я завела эту страницу не как активистка и не как специалист. Я завела её как женщина, чей мобилизованный муж уже долгое время числится пропавшим без вести. За годы этой войны я слишком часто смотрела на выключенный телефон — и слишком хорошо знаю, что за официальными речами прячется совсем другая реальность. Этот текст для вас: матерей, жён и вдов. Для тех, кому знаком этот момент — телефон, который слишком долго молчал, наконец звонит, и голос на том конце старается звучать нормально, хотя нормального не осталось ничего. Три истории, каких у нас сотни Первое боевое задание. Молодой парень в первом же бою. Выжил чудом и выбрался сам. Вернулся с обмороженными ногами и целым рядом других проблем со здоровьем. Никто его не подготовил и не выдал снаряжения, которое защитило бы от холода. Форма на рынке. Коробки с футболками, предназначенными для воинских частей, оказались на прилавке торговца. Армия якобы «своих не бросает» — а на деле у своих воруют всё, что можно. Потом семьи и волонтёры с миру по нитке собирают бельё солдатам, которым государство не выдало даже этого. Неделя в подвале. Ещё в январе военные записали видео из подвала, где почти неделю ждали эвакуации. Ни воды, ни еды. С ними были раненые, чьи раны уже начали гнить. Что стало с ними — неизвестно. Что их объединяет Это не случайности. Все три — про одно: о наших мужчинах на самом деле никто не заботится. Чиновники перед камерами говорят о героизме и чести, раздают награды, устраивают концерты. Но когда речь заходит о тёплой одежде, воде или эвакуации раненых, вдруг оказывается, что никто ни за что не отвечает. «Дискредитация армии»? Нет. Правда. Никто не говорит, что наши мужчины плохо выполняют свой долг. Они его выполняют и дорого платят. Мы говорим о том, что те, кто их отправил, свой долг перед ними не выполняют. Обмороженные ноги — не пропаганда. Гниющие раны в подвале — не пропаганда. Украденные футболки на рынке — не пропаганда. Это реальность, в которой наши близкие живут каждый день. И теперь — новая волна Всё это копилось годами. Мы привыкли слышать «подождите». Но пока мы ищем тех, кто уже там, наших мужчин поднимают снова — и отправляют к польской границе, куда фронт придвинулся только теперь. Повестки приходят сегодня. Первые бои — на этой неделе. И первые звонки, в которых голос уже другой. Мы не дадим им уйти так же тихо, как ушли те, кого мы ищем до сих пор. Где же ваша честь? Мы требуем от тех, кто действительно принимает решения, дать ответы. Не словами о «героизме» и «чести», а делами. Тёплой одеждой. Водой. Эвакуацией. Сроками возвращения домой. Вы говорите о чести — где же ваша? И, может быть, решения нашлись бы быстрее, если бы на фронт отправилась хотя бы часть тех известных лиц, которые так воодушевлённо поддерживают эту войну со сцен и телестудий. Вы не одни Если ваш близкий — там, на старом фронте или на новом, не оставайтесь с этим наедине. Мы не юристы и не чиновники. Мы такие же жёны и матери, которые научились не терять важное: хранить каждое сообщение и дату звонка, записывать, кто и что ответил, и не бояться спрашивать снова. А главное — напишите нам. Напрямую мне или на страницу «Ждём Вас». Искать, ждать и держаться вместе легче, чем поодиночке у выключенного телефона. Молчание защищает только тех, кто подвёл. Наши мужчины заслуживают больше, чем слова. — Ирина, «Ждём Вас»
Пальцы у него теперь чужие. И у меня тоже
26 сентября 2026
Медсестра родильного отделения из Череповца — о сыне-первогодке, которого забрали в новой волне, и о его пальцах после первого выхода. Он живой. Я всё ещё не понимаю, как это возможно. Я двадцать пять лет медсестра. Работаю в родильном отделении: у меня руки помнят, как обхватывать новорождённого — и как обхватывать руку роженицы, которой страшно. Я знаю, как выглядит обморожение. Всё равно к тому, что увижу его на пальцах собственного Антона, готова не была. Три недели назад его подняли этой волной и перекинули к польской границе, туда, куда сейчас гонят всех. Первый выход. Про него я узнала только из чата, где сидят такие же матери из части — раньше, чем мне позвонили. Он выбрался сам, никто за ним не пришёл. Позвонил через сутки. Голос — как у мальчика лет двенадцати, когда возвращался из первого похода и не хотел признаваться, что промок. Про раны говорил в общих словах, берёг меня. Но перчатки он снял только через два дня, когда медики в тылу заставили. Три пальца на правой руке — под большим вопросом. Я всё повторяю про себя одно. Его покалечил не враг. Его покалечил холод и то, что мальчиков погнали в наступление в тонких перчатках, без запасных, без сушилки, без нормального привала. Кто расписывался за это снаряжение? Кто хоть раз спросил, что у них в вещмешках? Никто из тех, кто сегодня говорит про «выполнение задачи». Я про такое читала — про давние войны, в учебниках. Думала, это осталось в тех учебниках. Теперь это пальцы моего сына, сегодня, на этом фронте. Хирург в тылу говорит осторожно: «возможно, сохраним». А со мной остаётся вопрос, на который не отвечает никто. Пишу не для того, чтобы кого-то опорочить. Антон свой долг выполнил и вернулся сам, когда о нём забыли. Пишу, потому что знаю: такие звонки на этой неделе получила не только я. И потому что молчание сейчас работает только на тех, кто отправил наших мальчиков без самого простого. Если вашего тоже забрали в эту волну и он вернулся с обморожением — или пишет о таком же — не молчите. Как медсестра подскажу, как правильно оформить травму, куда её фиксировать, что писать в военно-медицинскую комиссию. Как мать просто выслушаю. Напишите мне сюда или на «Ждём Вас». — Анна Наших сыновей надо укрывать, а не только вспоминать. Основано на реальной истории, которой с нами поделились.
Той, кто читает это в три часа ночи
26 сентября 2026
Письмо каждой матери, жене и вдове, которая хоть раз смотрела на молчащий телефон. Мы не знаем вашего имени. Но, кажется, мы знаем вас. Вы та, кто проверяет телефон, ещё не открыв глаза. Кто наизусть помнит время его последнего сообщения и точно знает, сколько часов прошло. Кто научился читать между строк «Мам, всё нормально» и слышать всё, о чём он молчит. Вы та, кто улыбается на работе, отвечает на расспросы соседей, держит на себе весь дом. А потом сидит одна на кухне ночью — потому что только тогда можно позволить себе бояться. Я знаю это, потому что сама через это прохожу. Мой муж уже долгое время не выходит на связь. Многие из нас на этой странице — в том же самом. О чём вам никто не сказал Когда он уезжал, люди говорили добрые слова. Называли его героем. Говорили, что вы должны гордиться. И вы гордитесь. Но никто не сказал, что будет потом. Что гордость не согревает по ночам. Что вы будете собирать посылки с носками и спрашивать себя, почему это стало вашей заботой. Что на простые вопросы — где он, когда вернётся, кто за него отвечает — в ответ будет тишина. Что самым тяжёлым будет даже не страх, а ощущение, что больше никому нет до этого дела. Вы имеете право спрашивать Многих из нас приучили думать, что вопросы задавать нельзя. Что тревожиться вслух — значит быть нелояльной. Это не так. Хотеть, чтобы у сына были тёплые ботинки, — не предательство. Хотеть, чтобы раненому мужу оказали помощь, — не предательство. Хотеть знать, когда близкий вернётся домой, — не предательство. Любовь — не измена. Молчание — не честь. Неважно, когда он ушёл Кто-то из нас ждёт уже годы. Кого-то подняли на прошлой неделе и отправили к польской границе. В три часа ночи разницы нет. Телефон молчит одинаково — и для той, что ждёт давно, и для той, что только начала. Зачем мы это написали Чтобы хотя бы один человек хотя бы одной бессонной ночью прочитал это и подумал: я не одна. Потому что вы действительно не одна. Нас тысячи. Матери, которые ждут. Жёны, которые в одиночку держат дом. Вдовы, у которых не осталось ничего, кроме похоронки и вопросов без ответа. Каждую из нас по отдельности легко не заметить. Вместе нас не заметить невозможно. Когда будете готовы Вам не нужно ничего делать прямо сейчас. Не нужно писать, делиться или быть сильной сегодня. Но когда будете готовы поговорить, попросить о помощи или просто рассказать кому-то, что вы носите в себе, — мы будем здесь. Напишите мне или на «Ждём Вас». А пока постарайтесь немного поспать. Мы оставим свет включённым. — Ирина, «Ждём Вас»
Я шью на заказ и собираю посылки. А термобельё продают в чате
26 сентября 2026
Надомная швея из Брянска — о том, каково собирать посылки мужу к польской границе и увидеть новое военное термобельё в местной группе на «ВКонтакте». Мужа подняли этой волной и перекинули к польской границе. С тех пор я снова собираю ему посылку — раз в две недели, как часы. Носки из шерсти, две пары термобелья, крем от обморожения, детский рисунок между двух картонок. Я шью на дому пятнадцать лет — юбки, шторы, детские костюмы к утренникам. Руки сами складывают ровными стопками, как складывали свадебное. Заклеиваю, отношу в пункт выдачи и жду одного слова: «получил». Дома трое. Средняя недавно спросила, «мам, а почему всё, что нужно папе, мы покупаем сами». Я не нашлась, что ответить. А потом соседка скинула объявление в местной группе на ВК: «военное термобельё, новое, комплект, недорого». На фото — ровно тот комплект, за который я неделю копила с заказов на шторы. Не похожий. Тот же. Я пересмотрела картинку три раза, читала описание, увеличивала бирку. Читала правильно. Значит, за это уже кто-то заплатил из бюджета. Оно должно было просто дойти до частей, до наших мужчин, которых сейчас гонят на новый фронт. А мы платим второй раз, из заказов на шторы и школьную форму, чтобы восполнить украденное. На армию я не злюсь — там мой муж. Злюсь на человека, который спокойно фотографирует это термобельё для чата, пока я по вечерам считаю ткань до нитки. Я всё равно буду шить и отправлять, сколько понадобится. Но ни одна жена не должна из заказов на шторы закрывать чужое воровство. Если вы вечерами тоже сидите с коробкой, ниткой и списком — вы поймёте меня без объяснений. Нас таких много. На «Ждём Вас» — уже целая мастерская, где руки одинаково пахнут упаковочной лентой. — Юлия